Мария Орлова

– Родители мои не имеют никакого отношения к искусству. При этом мама часто водила меня в театр на разные спектакли. Некоторые из них я смотрела по 2-3 раза. И «Синяя птица», и «Аленький цветочек», и «Бременские музыканты», – всё это было.

После школы я пошла на подготовительные в школу-студию МХАТ. Мне почему-то хотелось учиться именно там. Я даже тогда не знала, что в тот год, когда я буду поступать, будет набирать Олег Павлович Табаков. Я это узнала потом, уже занимаясь на подготовительных курсах. Однажды в нам пришёл педагог, который у Олега Павловича был основным – Михаил Андреевич Лобанов. И он как-то меня заметил, придя на показ отрывков. Обратил на меня внимание, и я поступила на курс Табакова.

 

– У нас было много народу, потому что был еще спецнабор из Риги. Тринадцать человек. Лужков им оплачивал обучение, и они здесь постигали азы актёрской профессии.

У нас большой был курс, но Олег Павлович многих отчислил и после первого курса, и даже после второго.

Учеба в Школе-студии МХАТ для меня – самое счастливое время. Это праздник каждый день. Было безумно интересно!

Мы, конечно, не застали первую плеяду великих педагогов: Масальского, Топоркова, Монюкова. Но с нами работали великие педагоги: и Алла Борисовна Покровская, и Михаил Андреевич Лобанов, и Ольга Юльевна Фрид с Иваном Михайловичем Тархановым, которые вообще были первыми выпускниками школы-студии МХАТ. И, конечно, общение с ними и обучение у них – драгоценный опыт.

 

– Олег Павлович делал отрывок со мной, на первом курсе. Я боялась страшно. Он взял два отрывка, и Михаил Андреевич Лобанов сказал: «Вы только, ребята, кто в отрывки к Табакову попал, не переживайте, всё в порядке». Я первым делом подумала о том, что, наверное, меня хотят отчислить. Но приступив к работе, я почувствовала легкость.

Спросите меня – что он нам объяснял в тот момент. Ни-че-го! Как-то всё это происходило помимо, эфемерно очень. И потом, конечно, Олег Павлович, всегда заботился о своих студентах.

 

– И после выпуска, и во время учёбы. Всё время. Если у нас шёл какой-нибудь показ, он знал, что мы будем сидеть голодные, ожидая окончания заседания кафедры, которая могла продлиться и два часа, и три.

Табаков всегда, когда приходил, первым делом приносил нам ящики с едой, чтобы мы не были голодные. Он и в холодильники общежития продукты привозил. Он очень в этом плане был заботливым.

 

– Это очень смешная история. Орлова это фамилия моей бабушки. У меня все Орловы. У меня бабушка – Орлова, прабабушка – Орлова, прадед – Орлов. Так получилось, что когда я пришла в театр «Модерн», возникла постановка «Старый дом» по пьесе Алексея Казанцева. Автор как-то он так пошутил, что в главных ролях заняты Масленников и Салова. И основатель театра Светлана Врагова, считавшая, что Олег Масленников уже имеет имя, а я на тот момент была никто, и звать меня никак, предложила мне сменить фамилии. И с тех пор я Орлова.

 

– Вы знаете, у Юрия Вячеславовича безумно заразительная созидательная энергия. Идеи, которые он озвучивает на репетициях, по началу, кажутся безумными, но потом вдруг ты понимаешь, что так оно и должно быть. Он делает это так заразительно и на таком позитиве, что ему невозможно сопротивляться.

В работе с ним мне нравится, что моей внутренней работы больше. Моей. Мне нравится, что он мне ничего не разжевывает. Мне нравится, что мне не всё объясняют. Мне так интереснее работать. Потому что я сама какие то вещи для себя понимаю и обдумываю.

 

– Мне сложно ответить на этот вопрос. Я думаю, что они обе чем-то похожи. Они обе – не жильцы на этом свете. Мне так кажется. Наташа – не жилец. И Анна тоже, но не потому, что она болеет, а потому что она не вписывается в это общество и никогда уже не станет в нём своей.

 

– Когда я прочитала эту пьесу Екатерины Нарши, я так захотела сыграть в этом спектакле. Вот именно эту женщину. Я её очень хорошо понимаю. Вы знаете, для меня ключевой момент - это когда она говорит: «Я не люблю больше музыку». Это очень страшно, потому что музыка для неё – вся её жизнь. Она – не просто музыкант, а Музыкант, с большой буквы. И когда Музыкант с большой буквы, который любит музыку больше жизни, больше себя в искусстве вдруг говорит: «Я не люблю больше музыку». Это страшно. Очень. Она ни зачем не идёт. Она – не жилец. Её берут зайцем. Помните? Когда Харон говорит: надо грех рассказать. У неё их нет. Ей нечего рассказать. Тогда он говорит: «А вы уверены, что ей нужно, туда, куда мы отправляемся?». На что ему Кудапрёшка говорит, мы уверены, что здесь её никто не пожалеет.

Я очень счастлива, что играю в этом спектакле. Я очень этого хотела, очень. Это ведь пьеса про людей, что немаловажно. Мне кажется, что в современном театре очень мало спектаклей про людей. Сейчас больше про что-то другое играют. А так что бы про людей, чтобы зритель пришел и мог сказать: «А это про меня!»; «А я бы так не смогла!»; «А я бы так смогла!». Я вот за этим хожу в театр. Чтобы плакать и смеяться.

 

– Это девочка, которую отвергли. Я даже не могу сказать, что она влюбилась в этого Иоканаана. Это что-то большее. Это что-то на уровне болезни и чего-то судьбоносного. Ведь когда она требует голову Иоканаана, и когда она соглашается на танец семи покрывал, она же прекрасно понимает, что это смерть. Её смерть, не его.

Владимир Агеев прекрасно работал с текстом. Он разбирал текст до запятых, до каждого многоточия. И финальный монолог Саломеи я даже не репетировала ни разу. Он был настолько разобран, что если в процессе спектакля ты правильно всё делаешь, то в конце можешь делать всё, что захочешь. И потом, очень большое режиссёрское мужество необходимо для того, чтобы оставить артиста на сцене одного, без костылей, без музыки и пр. Есть Артист, и есть текст. Всё. И тишина на сцене.
Мне хочется, чтобы фраза моей героини: «Дай мне голову Иоканаана», – звучала не только как приговор ему, но и как приговор себе. Потому что это тоже про какую-то невозможную любовь. Потому что там у них всё красиво в царстве. У них красота правит бал. А здесь не про красоту. Саломея же постоянно говорит о том, как красив Иоканаан. Но он по-другому красив. Не так, как красивы все из её окружения. Он не сверкает бриллиантами, он не одет в злата. Он красив, и она на его голос реагирует как змея на дудочку. Она не понимает, что с ней происходит по началу. Она этого никогда не испытывала. У неё есть ощущения, что сейчас что-то случится. С этого спектакль начинается.

В финальном монологе Саломея не сразу понимает, что Иоканаан – мёртв. Она с ним разговаривает как с живым. Она говорит: «Вставай! Глаза открой!»; «Почему ты на меня не смотришь!»; «Ага! Боишься. Поэтому не смотришь!». И только потом вдруг понимает что произошло.

 

– Владимир Викторович считал, что эта пьеса про борьбу красоты и духа. Что там, где царит красота, в этом царстве Ирода и Иродиады, Иоканаан – это олицетворение духовного начала.

 

– Вы знаете, это был золотой век театра «Модерн», когда вдруг возник Борис Ефимович Щедрин с «Дядюшкиным сном» и привёл с собой Владимира Зельдина и Наталью Тенякову. Это был не просто подарок судьбы, это настоящее счастье. Зельдин был каким-то инопланетянином. Это правда. Он жил какими-то другими категориями, другим масштабом мыслил. Он был из другого мира. Очень важно, когда у тебя в профессии есть какие-то ориентиры и маяки. Для меня он был и остается таким ориентиром всегда. По благородству внутреннему, по служению… Он ведь служил https://www.modern-theatre.ru/">театру. Он был абсолютный Дон Кихот. 

Когда мы репетировали, мне было страшно. Потому что это был мой второй спектакль в театре «Модерн» после «Старого дома». Я ещё была маленькая, и вдруг вызываются на репетицию Зельдин, Тенякова и Орлова. Я вообще не понимала, что я делаю в такой компании. Они мне очень помогали. Каждый спектакль "Дядюшкин сон" был для меня праздником в течение всех 10 лет, что мы играли. Несмотря на категорический запрет режиссера проявлять личные чувства к Зельдину в финале спектакля (что было абсолютно правильным), я не могла сопротивляться своим чувствам - мне нужно было благодарить его за каждый спектакль - поэтому я обнимала его в конце.

 

– Да, помню. Он ничем не отличался от других, каждый спектакль был особенным. А потом Владимир Михайлович попал в больницу... Мы все были уверены, что скоро он поправится, и мы все продолжим играть «Дядюшкин сон».

Годом раньше он сломал шейку бедра, как раз в мой день рождения – 5 августа. И уже в октябре мы играли спектакль, отменив всего лишь один показ «Дядюшкиного сна» в сентябре. И здесь точно так же. Все были уверены, что всё будет хорошо.

Я уверена, что нет таких людей вообще больше и вряд ли будут. Он такой светлый был. Он когда приходил, всё вокруг как-то начинало сиять. Он иногда немного хулиганил, иногда был не в настроении, но он никогда не говорил, что он плохо себя чувствовал. Никогда. Хотя когда он пришёл после перелома шейки бедра, мы ему: «Владимир Михайлович, давайте вот Вы на колясочке покатаетесь и слова поговорите. И всё, больше ничего не надо». Он даже на первом спектакле не продержался. Он на первом спектакле встал с инвалидной коляски! А на втором он начал бегать по сцене. В спектакле был момент, когда он должен был вставать передо моей героиней на колени. И вдруг я понимаю, что подходит Зельдин и собирается вставать на колени. Я его беру за руки, держу. Он второй раз пытается. Я его опять держу. Он третий раз – и я его третий раз. Я к нему потом подошла и говорю: «Владимир Михайлович, простите ради Бога меня, что я вмешиваюсь в Вашу роль, но забудьте про этот трюк как про кошмарный сон. Вы больше не будете стоять передо мной на коленях». 

Все к нему выстраивались в очередь, когда в театр приезжал Зельдин. И все заходили к нему в гримёрку, и все рассказывали как дела. Какие он комплименты делал! Он замечал всегда какую-нибудь причёску новую, кофточку... Гримёрам, артистам, костюмерам, он всегда делал какие-то комплименты.

Во втором акте «Дядюшкиного сна» его герой выходил с бокалом шампанского. Наливали, разумеется, в бокал что-то вроде газированной воды «Буратино». И тогда Зельдин говорил: «Машенька, что это Вы мне налили? Опять какую то ерунду. Почему нельзя шампанского налить?». На что Наталья Тенякова отвечала: «Вам хорошо, Владимир Михайлович, а я эту бурду ещё и пью. Вы просто выносите, а я её пью!». Там было много весёлого на спектакле.

И Зельдин, и Тенякова, и «Дядюшкин сон» для меня – это очередная школа, мои университеты. 

 

– Для меня в https://www.modern-theatre.ru/">театре личность важнее профессионализма. 

Наталья Максимовна Тенякова для меня – идеал и актёра, и человека. Я не знаю, как она это делает. Она масштабом личности своей работает. Мне это интересно.

Просто играть талантливо роль это не совсем то. Я бы мечтала о том, чтобы какие-то мои принципы, какие-то мои внутренние вещи выражались через то, что я делаю. То, что я принимаю, то, что я не принимаю категорически, почему я это не принимаю. Это для меня важно. А не то, что я вышла на сцену и хорошо сыграла только потому, что я обучена хорошими мастерами. 

Мне хочется, чтобы зритель о чём-то подумал. О чём? – мы определяем с режиссером. Если зритель вышел из зала и забыл через пять минут, что он видел в театре, значит это ему не нужно. Значит, мы что-то неправильно делаем. Его должно не отпускать. У меня было так несколько раз, в моей жизни, когда я выходила из театра как ошпаренная. И я понимаю, что вот это и есть настоящий театр. И потом ты думаешь на эту тему, про этих людей, про свою жизнь. Про то, как ты существуешь – правильно или неправильно? Что, может быть, надо что-то поменять. Или хотя бы книжку почитать.

Я никогда не забуду как Владимир Михайлович Зельдин, которому тогда было 95-96 лет, играл Дон Кихота. Я прорыдала весь спектакль. Когда он произносит: «Самое большое безумие – видеть жизнь такой, какая она есть, и не замечать того, какой она может стать», – ты понимаешь, что это великие слова и что это правда.

Театр не должен отображать действительность. В https://www.modern-theatre.ru/">театре должны проповедоваться какие-то идеалы. Я думаю, что девиз нашей профессии – видеть жизнь такой, какой она может стать, а не такой, какая она есть.