«СТАРЫЙ ДОМ» -модернизирован в меру

Пьеса Алексея Казанцева «Старый дом» в жизни нашего драматического театра последней четверти ХХ века много значила – она вливалась в понятие «театральный бум», о нем свидетельствовала, да и вообще была волнующим сценическим событием. Спектакль по ней в Московском Новом драматическом театре (только открывшемся) обострял дискуссии, рождал какие-то неясные надежды – в нем разыгрывалась лирическая драма юной пары, мальчика Олега и девочки Шуры в момент школьных выпускных экзаменов, на пороге, так сказать, новой жизни, которую они начали строить в своих смелых предположениях.
     Они были из соседских семей и проживали в одном старом доме – в нем-то и гнездилась драма. Не просто старый, но очень старый особняк, в котором бывал еще Лев Толстой, в ходе исторической эволюции превратился в огромное коммунальное месиво. Драматург исторгал из себя поистине гомерический образ позднесоциалистического быта, перемалывал и интегрировал в нем разные слои тогдашнего общества: рабочий люд, интеллигенцию и псевдоинтеллигенцию, литературоведа и идеологического работника, человека из ВОХРа и домоуправа, эпических старух у подъезда. И весь этот воинственный и страшный мир, как неуправляемый состав, нёсся наперерез юным персонажам, сталкивался с ними и рождал, собственно, ту драму, которую просто лирической уже было назвать нельзя. Примешивалось то самое чувство «старого дома», которое вроде бы нельзя так просто изъять из памяти и души, хотя надо бы – так страшна и грязна была жизнь.
     Светлана Врагова тогда, на границе 1970-1980-х тоже начинала свой путь, правда, другой сенсационной пьесой («Дорогая Елена Сергеевна» Л.Разумовской), и тоже устремлялась в общее восходящее движение. Из выпускного курса она инициировала свой театр, ставший с годами известным московским театром «Модернъ». И её решение поставить у себя сегодня пьесу Казанцева, конечно, имеет под собой сложную и очень личную подоснову. Судя по её рассказам, но более всего по явленному результату, она относится к пьесе Казанцева как классике современного театра  и находит в ней черты вечности. Тема дома ей дорога, она усматривает в ней собирательный знак культуры, разрушенной, сметённой, доживающей свои дни в убогих коммунальных углах. В пьесу введено стихотворение Марины Цветаевой «Домики старой Москвы» и тем пропета грусть по этим самым домикам:
 
Где клавесина аккорды,
Темные шторы в цветах,
Великолепные морды
На вековых воротах.
 
     Лирическая волна намеренно привнесена и усилена режиссером, стремится перехлестнуть коммунальный капричос, который никуда из пьесы не делся, а по-прежнему составляет её равноправный образный строй. Пространство дома, созданное художником Ларисой Наголовой, прозрачно – стены на просвет, конструкция подвижна, оборачивается архитектурными деталями из далекого прошлого, играет ракурсами, анфиладами, остатками колонн с капителями, словно намекает на первоначальный классический ордер (порядок) строения.
     Иными словами, Врагова ищет в пьесе Казанцева программных для своей труппы созвучий, стремится перенаправить мысль зрителя к исходному пункту их театральной философии – культуре и эстетике русского модерна. Его художественными мотивами определяется большинство пьес их афиш. В этом же стиле построено здание, где они помещаются все годы, - особняк на Бакунинской (бывшая хлебная биржа архитектора К.Дулина). Некогда полуразрушенное, отданное театру «Модернъ» по причинам полного упадка и бесперспективности, сегодня оно превращено именно в театр. Только что введен в строй и большой зал на 350 мест, элегантный и уютный, которого ждали здесь 20 лет. (Что за эти годы не стояло на месте, так это стройиндустрия Москвы, и здание «Модерна» вошло в число их культурных приоритетов.)
     Понятно, таким образом, что образ «старого дома» сложно преломлён на сцене. Как всегда, Врагова стремится высказаться максимально исповедально, ткань спектакля насыщена и перенасыщена личными мотивами, чистой театральностью, резкими сценическими приемами и откровенной эффективностью. Она, на мой взгляд, даже идеализирует понятие «старая культура», придает ему слишком широкий смысл, включая в нее и период, так сказать, «социалистического строительства», вернее, пытается сочувственно выслушать людей этого времени. Хотя сегодня особенно очевидно, что срез действительности, конкретно взятый в драме Казанцева, мало достоин называться культурой – это «культурный слой», который как раз погрёб под собой цветаевскую атмосферу расписных потолков и высоких зеркал своими мусорными ведрами и местами общего пользования; разрушил старый дом, где бывал Лев Толстой; опоганил не только сами стены, но, наконец, бесповоротно погубил отношения двоих молодых людей.  И уже по одному тому заслуживает стирания хоть из культурной памяти, хоть в практическом смысле – полного сноса с помощью бульдозеров стройиндустрии Москвы.
     Характерна в этом смысле одна из фигур спектакля – Юлия Михайловна в великолепном исполнении Елены Стародуб. Литературовед с бабановской интонацией возникает особым, изнеженным и, конечно, нежизнеспособным, почти декадентским цветком в первом действии, а во втором исчезает – как бы из самой реальности, остается только в памяти. Её комнату выхлопочет себе управдом Рязаев – феноменальное исполнение Сергея Пинегина, прочувствовавшего на уровне слова и жеста уникальный тип советикуса, но уже не в политическом или социально-критическом смысле (по Маяковскому), а с точки зрения биологического феномена. Словно мутант, выведенный в ходе исторической эволюции и продолжающий активно развиваться с помощью массы приспособительных механизмов. Абсолютно впечатляюще играют Владимир Левашов и Надежда Меньшова семейную пару Глебовых, родителей девочки, - тот самый вохровец, которому не доверяют оружие из-за трясущихся рук, и его несчастную измотанную Зину. Здесь физическое вырождение, заставляющее вспомнить  горьковскую театральную и эпическую традицию, его околоточных надзирателей, глухие, тёмные омуты человеческих пороков.
     «Старый дом» модернизирован в меру, лишь по линии привходящих театральных мотивов. Его несущими же конструкциями по-прежнему остались лирические герои. Они же его изгои. Олег Царев и Мария Орлова, казалось, совершают счастливый исход из этого мира, но счастья не обретают. Память ещё травмирована этим местом, этими ещё живущими и дышащими стенами. Последняя их встреча здесь через двенадцать лет не оставляет ни каких надежд на хеппи-энд, на практическое разрешение судеб (хоть бы взять, да пожениться). Нет, артисты полностью согласны с драматургом и режиссером. Они, можно сказать, классичны как герои настоящей, большой русской драмы и не знают иных путей к душевному миру кроме путей идеальных.
Александр КОЛЕСНИКОВ.